Освещенные окна – Вениамин Каверин — Освещенные окна » MYBRARY: Электронная библиотека деловой и учебной литературы. Читаем онлайн.

Вениамин Каверин «Освещённые окна»

(мемуары: становление молодого писателя)

Уйти, уйти от реальности, от серой, как тлен, повседневности! Уйти, уйти от фантастики, от выдуманных миров, от эльфов с саблезубыми троллями, от десантников с бластером наперевес, от чудищ алчущих жучеглазых! От выдумки прочь! Побыть хоть немного в чужой шкуре. Другим человеком. Не придуманным, настоящим. Хотя бы на время… Достаточно взять томик мемуаров, и почерпнуть мысли и чувства другого человека. Попытаться понять… Тоже выход.

Primus

… Детство. Стихи. Половой вопрос. Попытка самоубийства. Гимназия. Дуэли. Тынянов. Первая мировая. Революция. Под немцами. Первый ausweis. Первые муки творчества. Первые сомнения …

Вступительная часть показалась более откровенной — поскольку касалась в основном безобидных тем взросления, событий личной жизни автора и круга его близких. В последующих, где появилось большое количество известных, сделавших карьеру людей, автору приходилось сдерживаться, ограничиваться в ряде случаев простыми инициалами (вот где пригодились бы отсутствующие в книге комментарии!), отчего эти безалаберные, бесшабашные мемуары показались уже не такими чистосердечными.

Лоскутки воспоминаний — незначительные, на первый взгляд, детали, которые отчего-то удержались в памяти автора. Взять хотя бы эпизод с козой, сжевавшей похвальный лист автора-гимназиста. Не исключено, что позднее на этой основе был написан рассказ — помнится, читал такое в 1970-е гг. в журнале «Костёр». Правда — вследствие странной аберрации памяти — мнится, будто это происходило в повести про какого-то революционера — вроде, Семашко.

Secundus

… Атмосфера Серебряного века. Состязания поэтов. Семья. Учёба. Служба. Большевики. Знакомства. Блок. Маяковский. Есенин. Бороться и искать! …

После 1917-го умолчания, лакун и эзоповой речи становится больше. Сейчас многое прояснилось — и стало понятно, откуда взялись эти странные молчаливые люди, обыскивающие квартиру знакомого, и эти чекисты, просматривающие архивы, и странные проскальзывающие выражения, всё объясняющие посвящённым — загоревший? это всё Лагеря!

Впрочем, совсем избежать фантастики не удалось. «Золушка» в те годы ещё не была в загоне — не брезговали фантастикой Чаянов и Грин, Ильф с Петровым, Платонов, Булгаков и Эренбург… Отдавал должное и сам Каверин. В последних частях резво пошли упоминания о фантастическом в его творчестве — на истории «Летучего голландца» автор остановился подробней, прочие же упомянул мимоходом, равно как и о своём интересе к барону Брамбеусу — Сенковскому.

Tertius

… Найти и не сдаваться! Учёба. Горький. Серапионовы братья. Коллеги …

В целом, воспоминания выдержаны в прилизанно-советском стиле: дореволюционная часть — с непременным революционным душком, жизнь после революции — восторженно-оптимистическая, всё больше о становлении молодого писателя.

Если себя автор ещё может выставить в не столь приглядном свете — «сволочонок«! шепчут ему в ухо — бездушный эгоист и карьерист! — но критиковать партию и правительство — ни-ни-ни! Живо окажешься в местах не столь отдалённых. Хотя приметы времени — чекисты, обыски — и просачиваются иногда, автор очень осторожен и сдержан в своих воспоминаниях.

Отрезвление, возможно, придёт позже, перед самым Эпилогом…

К мемуарам, опубликованным в советские годы отношусь предвзято — не всё тогда можно было писать (если, конечно, не в «стол») и публиковать, а зашоривание собственных мыслей и воспоминаний принижают степень доверия к автору. О чём-то писатель недоговорил, где-то малость приукрасил — и это уже не воссоздание прошлого, а рядовая проза, всё та же выдумка. Реализм только на 99%, а всё прочее — от лукавого.

Быть может, «Освещенные окна» и не относятся к самым вершинам мемуаристики, но это по-своему интересное и занимательное чтение, с эгоцентричностью в рамках умеренного — по возможности, не только о времени и о себе, но и о других тоже…

Практически в одно время читал несколько книг, рассказывающих о 1920-х (Булгаков, Шульгин, Штейнберг, Каверин). При всей несхожести, о времени в них можно вычитать что-то общее. А у Каверина, за исключением первой части, о времени не узнаете ничего! Будто бы всё происходило в абстрактные 1950-е, 60-е, а то и вовсе в 70-е годы. Гражданская война, нэп, насаждение социализма — всё это где-то в стороне, мелькает лишь время от времени, а на первом плане — становление молодого писателя, рассказы о родных и близких, написанные не самым бесталанным советским писателем, читаемым и сегодня.

PS/ Кое-что из оставшегося за рамками повествования можно узнать в книге «Литератор», вышедшей уже во время перестройки — переписка, выдержки из дневников, портреты и воспоминания. И конечно, надо прочитать «Эпилог».

Вениамин Каверин — Освещенные окна » Книги читать онлайн бесплатно без регистрации

Каверин Вениамин

Освещенные окна

Вениамин Каверин

Освещенные окна

«Буря не утихала; я увидел огонек и велел ехать туда».

Пушкин

«Надо потратить много времени, чтобы стать, наконец, молодым».

Пикассо

ГОРОД ДЕТСТВА

1

Мысль о том, что я должен рассказать историю своей жизни, пришла мне в голову в 1957 году, когда, вернувшись из автомобильной поездки по Западной Украине, я заболел страшной болезнью, заставившей меня остаться в одиночестве, хотя я был окружен заботами родных и друзей. Я впервые понял тогда, что, хотя в моей жизни не произошло ничего необыкновенного, она отмечена неповторимостью, характерной почти для каждого из моих сверстников, и разница между ними и мной состоит только в том, что я стал писателем, и за долгие годы работы научился, в известной мере, изображать эту неповторимость.

По-видимому, болезнь была следствием легкого гриппа, который в Ужгороде я перенес на ногах. Она началась с припадков неудержимой вспыльчивости, с которыми я даже не пытался бороться, как будто заранее зная, что мне не удастся их преодолеть. К чувству беспричинной досады присоединилась сильная головная боль. Звуки обыкновенной жизни, которые я прежде почти не замечал: хлопанье дверей, шаги над головой, железное гудение лифта,— теперь охлестывали меня с головы до ног. Мне казалось, что даже солнечный свет с пронзительным свистом врывается в комнату сквозь открытые окна.

Это было болезненное обострение слуха, характерное для воспаления паутинной оболочки мозга. Неутешительный диагноз был поставлен не сразу, но, когда это произошло, врач запретил мне разговаривать, писать, читать, слушать радио, смотреть телевизор. Болезнь могла пройти в течение трех недель. У меня она отняла почти три года.

Надо было уезжать из Москвы, и на откинутом сиденье «Победы» меня повезли в Переделкино, в финский домик, который я купил в конце сороковых годов. Нас обгоняли грузовые машины, и, распростертый на неудобном ложе, я снизу видел умывальники, арматуру, кровати, посверкивающее белое железо, в котором прыгали и прятались блики. Опустившая голову больная лошадь странно выглядела в кузове грузовика. Что-то растерянное было в перевернутых, перепутанных стульях. Все, что я видел, казалось мне таким же беспомощным и опрокинутым навзничь, как я.

Но вот Москва осталась позади. На Минском шоссе нас стали обгонять автобусы — школьников везли в пионерский лагерь. Они смотрели на меня, и с болезненной застенчивостью я встречал их серьезные взгляды.

Доехали, и по лицам родных я понял, что очень изменился за последние дни. Но другое сразу же стало мучить меня. Пес радостно залаял, встречая хозяина, и я чуть не упал от толкнувшей тупой боли в ушах.

2

Со мной разговаривали, еле шевеля губами. Голоса в саду доносились отчетливо, резко, и мне казалось, что родные невнимательны и равнодушны ко мне.

Недели три я лежал один. Потом стали заглядывать друзья, и одним из первых пришел Корней Иванович Чуковский. .

— Дорогой мой, да вы даже не догадываетесь, как вам повезло,—сказал он.—Лежать целый день под зонтиком, в халате. Вдруг вырваться из всей этой суеты, литературной и прочей. Никуда не торопиться! Оглядеться, очнуться! Да вам только позавидовать можно.

Халаты я ненавидел и никогда не носил. На зонтик, напоминавший о том, что солнце запрещено мне надолго, смотрел я с отвращением. Вряд ли кому-нибудь пришло бы на ум завидовать больному, который со стоном хватался за голову после десятиминутного разговора. И все-таки Корней Иванович был прав. Все, что еще недавно занимало меня, отступило в сторону, потеряло значение. Я остался наедине с собой, я остановился с разбега. Задумался — и началось то, что до сих пор происходило только в часы бессонницы: всматривание в себя, воспоминания.

«Да, в жизни есть пристрастие к возвращающемуся ритму, к повторению мотива; кто не знает, как старчество близко к детству? — писал Герцен.-Вглядитесь, и вы увидите, что по обе стороны полного разгара жизни, с ее венками из цветов и терний, с ее колыбелями и гробами, часто повторяются эпохи, сходные в главных чертах. Чего юность еще не имела, то уже утрачено, о чем юность мечтала без личных видов, выходит светлее, спокойнее и также без личных видов из-за туч и зарева».

Так ко мне вернулось детство, которое судит и приговаривает «без личных видов», беспристрастно и строго.

3

Няня Наталья берет меня с собой в баню, и, оглушенный гулким стуком шаек, плеском шлепающейся воды, наплывающими и тающими облаками пара, я делаю открытие: у женщин есть ноги! Последнее младенческое впечатление покидает меня: до тех пор мне казалось, что у женщин ноги начинаются там, где кончается юбка.

…Мы живем на Завеличье, в казенной квартире. Раннее летнее утро. Я слышу отрывистые команды фельдфебеля Лаптева, солдаты маршируют по розовому, косо освещенному солнцем чистому плацу. Мне четыре года. Я лежу в широкой постели между отцом и матерью и, полупроснувшись, чувствую, как широкая твердая рука отца тянется к матери через меня. Почему я начинаю бороться с этой рукой? Кажется, мать стыдит отца, а он смеется, и мне почему-то становится страшно, когда я вижу его белые, светящиеся из-под усов, красивые зубы.

Мне еще не было шести лет, когда я понял, что такое бессонница. Я забыл уснуть, как Саша, мой брат, идя в гимназию, забывал дома завтрак. Я задумался, и минута, когда я засыпал, прошла. Теперь нужно было ждать, когда снова придет эта минута,— следующей ночи.

Это было грустное и странное чувство — все спали, весь дом, весь город, и только я один лежал в темноте с открытыми глазами. Потом это стало повторяться: задумываясь, я забывал уснуть и уже заранее ждал и боялся, что в эту ночь снова забуду. Я лежал и думал. Беспокойство, о котором я прежде не имел никакого понятия, овладевало мною: все ли дома? Отец ложится не поздно, но мать иногда возвращалась с концертов после полуночи, я представлял себе, как она идет по Кохановскому бульвару, где в прошлом году зарезали женщину, и мне становилось страшно. Я спал в маленькой комнате, переделанной из чулана, и мне было слышно все, что происходило в доме. Помню, как однажды я стал беспокоиться: дома ли Преста? — у нас собак всегда называли музыкальными именами: Легата, Стакката… Черный ход запирался на тяжелый засов, который я не мог отодвинуть, и пришлось лезть во двор через кухонное окно. Земля холодила босые ноги, и было страшно, что на дворе так темно, но еще страшнее, что меня могут увидеть. Я прошел заброшенное место вдоль забора, обогнул дом. Сонная толстая Преста вышла из будки и лениво лизнула мне руку.

Все тише становилось в доме. Вот легла мать, Саша в соседней комнате с кривым полом сунул под подушку «Пещеру Лейхтвейса» и мгновенно заснул. Вот и отец прошуршал прочитанной газетой, погасил свет, захрапел. Теперь спал весь дом, и только я лежал и думал.

…Лавочник, немец, красный, с седой бородой, говорит тоненьким голосом. Мы с мамой заходим к нему, покупаем масло — восемнадцать копеек фунт. Неужели правду Сашка сказал, что у него серебряная трубочка вместо горла?

…В лавке Гущина пол посыпан опилками. Арбузы — горками. В ящиках -апельсины. Он — почтенный, в белом переднике, разговаривает не торопясь, все время улыбается. А нянька сказала, что он собственную дочь согнал со света. Куда согнал? Она говорит: «сжил»…

…Старик Розенштейн ходит в генеральской шинели. Отец сказал — из кантонистов. Отставной генерал, в семье каждый год кто-нибудь кончает самоубийством: сперва — студент, а этой весной — епархиалка Вера. Я один раз ее видел — румяная, с косой. Выбросилась из окна. Интересно, сколько у Розенштейна детей? Кажется, много. Все равно жалко.

…Мама каждое лето подумывает снять дачу в Черняковицах, там дешевле, никто не снимает, потому что рядом дом сумасшедших. Почему отец как-то жалко захохотал, когда поручик Рейсар с серьгой в ухе спросил: «Правда ли, что вы собираетесь снять Ноев ковчег?» Отец — бравый, с усами, на груди медали, и все смотрят на него, когда, махая палочкой, он идет сразу за командиром полка впереди своего оркестра.

Почему «делают визиты»? Офицер с женой приходят, сидят десять минут и уезжают. Мама провожает их. Гордо откинув голову, она хлопает в ладоши: «Эй, люди!» Но в доме нет никаких людей, кроме денщика и няньки.

Почему «сходят с ума»? Значит, на нем стоят или сидят, если потом с него сходят?

…Губернатор в треуголке и в белых штанах проехал на парад.

…Город проходил передо мной: сумерки, освещенные окна магазинов, вечернее небо по ту сторону реки, где поля. Сергиевская, Плоская, сбегающая к набережной. Крепостной вал, соборный сад. Все знакомое-перезнакомое. Чайный магазин Перлова с драконами, игрушечный магазин «Эврика». Сейчас все спят. Брошены с размаху, не заперты железные ставни. И губернатор спит, сняв белые штаны и положив на стул треуголку. И в других городах все спят —мальчики, и губернаторы, и кучера — нянькины мужья, и няньки. Во всем мире не сплю только я, подпирая голову рукой и глядя в темноту, из которой что-то выступает, шевелясь и меняясь. Я похудел, побледнел, перестал расти — и было решено поить меня вином Сан-Рафаэль «Друг желудка», для укрепления здоровья. Приходила мать — полная, в пенсне — и, запахивая халат, давала мне рюмочку вина с печеньем. Я выпивал вино, съедал печенье, и сперва это было интересно, потому что я не просто не спал, а ждал, когда придет мама. А потом стало все равно.

Вениамин Каверин — Освещенные окна » Книги читать онлайн бесплатно без регистрации

Каверин Вениамин

Освещенные окна

«Буря не утихала; я увидел огонек и велел ехать туда».

Пушкин

«Надо потратить много времени, чтобы стать, наконец, молодым».

Пикассо

ГОРОД ДЕТСТВА

1

Мысль о том, что я должен рассказать историю своей жизни, пришла мне в голову в 1957 году, когда, вернувшись из автомобильной поездки по Западной Украине, я заболел страшной болезнью, заставившей меня остаться в одиночестве, хотя я был окружен заботами родных и друзей. Я впервые понял тогда, что, хотя в моей жизни не произошло ничего необыкновенного, она отмечена неповторимостью, характерной почти для каждого из моих сверстников, и разница между ними и мной состоит только в том, что я стал писателем, и за долгие годы работы научился, в известной мере, изображать эту неповторимость.

По-видимому, болезнь была следствием легкого гриппа, который в Ужгороде я перенес на ногах. Она началась с припадков неудержимой вспыльчивости, с которыми я даже не пытался бороться, как будто заранее зная, что мне не удастся их преодолеть. К чувству беспричинной досады присоединилась сильная головная боль. Звуки обыкновенной жизни, которые я прежде почти не замечал: хлопанье дверей, шаги над головой, железное гудение лифта,- теперь охлестывали меня с головы до ног. Мне казалось, что даже солнечный свет с пронзительным свистом врывается в комнату сквозь открытые окна.

Это было болезненное обострение слуха, характерное для воспаления паутинной оболочки мозга. Неутешительный диагноз был поставлен не сразу, но, когда это произошло, врач запретил мне разговаривать, писать, читать, слушать радио, смотреть телевизор. Болезнь могла пройти в течение трех недель. У меня она отняла почти три года.

Надо было уезжать из Москвы, и на откинутом сиденье «Победы» меня повезли в Переделкино, в финский домик, который я купил в конце сороковых годов. Нас обгоняли грузовые машины, и, распростертый на неудобном ложе, я снизу видел умывальники, арматуру, кровати, посверкивающее белое железо, в котором прыгали и прятались блики. Опустившая голову больная лошадь странно выглядела в кузове грузовика. Что-то растерянное было в перевернутых, перепутанных стульях. Все, что я видел, казалось мне таким же беспомощным и опрокинутым навзничь, как я.

Но вот Москва осталась позади. На Минском шоссе нас стали обгонять автобусы — школьников везли в пионерский лагерь. Они смотрели на меня, и с болезненной застенчивостью я встречал их серьезные взгляды.

Доехали, и по лицам родных я понял, что очень изменился за последние дни. Но другое сразу же стало мучить меня. Пес радостно залаял, встречая хозяина, и я чуть не упал от толкнувшей тупой боли в ушах.


2

Со мной разговаривали, еле шевеля губами. Голоса в саду доносились отчетливо, резко, и мне казалось, что родные невнимательны и равнодушны ко мне.

Недели три я лежал один. Потом стали заглядывать друзья, и одним из первых пришел Корней Иванович Чуковский. .

— Дорогой мой, да вы даже не догадываетесь, как вам повезло,-сказал он.-Лежать целый день под зонтиком, в халате. Вдруг вырваться из всей этой суеты, литературной и прочей. Никуда не торопиться! Оглядеться, очнуться! Да вам только позавидовать можно.

Халаты я ненавидел и никогда не носил. На зонтик, напоминавший о том, что солнце запрещено мне надолго, смотрел я с отвращением. Вряд ли кому-нибудь пришло бы на ум завидовать больному, который со стоном хватался за голову после десятиминутного разговора. И все-таки Корней Иванович был прав. Все, что еще недавно занимало меня, отступило в сторону, потеряло значение. Я остался наедине с собой, я остановился с разбега. Задумался — и началось то, что до сих пор происходило только в часы бессонницы: всматривание в себя, воспоминания.

«Да, в жизни есть пристрастие к возвращающемуся ритму, к повторению мотива; кто не знает, как старчество близко к детству? — писал Герцен.-Вглядитесь, и вы увидите, что по обе стороны полного разгара жизни, с ее венками из цветов и терний, с ее колыбелями и гробами, часто повторяются эпохи, сходные в главных чертах. Чего юность еще не имела, то уже утрачено, о чем юность мечтала без личных видов, выходит светлее, спокойнее и также без личных видов из-за туч и зарева».

Так ко мне вернулось детство, которое судит и приговаривает «без личных видов», беспристрастно и строго.


3

Няня Наталья берет меня с собой в баню, и, оглушенный гулким стуком шаек, плеском шлепающейся воды, наплывающими и тающими облаками пара, я делаю открытие: у женщин есть ноги! Последнее младенческое впечатление покидает меня: до тех пор мне казалось, что у женщин ноги начинаются там, где кончается юбка.

…Мы живем на Завеличье, в казенной квартире. Раннее летнее утро. Я слышу отрывистые команды фельдфебеля Лаптева, солдаты маршируют по розовому, косо освещенному солнцем чистому плацу. Мне четыре года. Я лежу в широкой постели между отцом и матерью и, полупроснувшись, чувствую, как широкая твердая рука отца тянется к матери через меня. Почему я начинаю бороться с этой рукой? Кажется, мать стыдит отца, а он смеется, и мне почему-то становится страшно, когда я вижу его белые, светящиеся из-под усов, красивые зубы.

Мне еще не было шести лет, когда я понял, что такое бессонница. Я забыл уснуть, как Саша, мой брат, идя в гимназию, забывал дома завтрак. Я задумался, и минута, когда я засыпал, прошла. Теперь нужно было ждать, когда снова придет эта минута,- следующей ночи.

Это было грустное и странное чувство — все спали, весь дом, весь город, и только я один лежал в темноте с открытыми глазами. Потом это стало повторяться: задумываясь, я забывал уснуть и уже заранее ждал и боялся, что в эту ночь снова забуду. Я лежал и думал. Беспокойство, о котором я прежде не имел никакого понятия, овладевало мною: все ли дома? Отец ложится не поздно, но мать иногда возвращалась с концертов после полуночи, я представлял себе, как она идет по Кохановскому бульвару, где в прошлом году зарезали женщину, и мне становилось страшно. Я спал в маленькой комнате, переделанной из чулана, и мне было слышно все, что происходило в доме. Помню, как однажды я стал беспокоиться: дома ли Преста? — у нас собак всегда называли музыкальными именами: Легата, Стакката… Черный ход запирался на тяжелый засов, который я не мог отодвинуть, и пришлось лезть во двор через кухонное окно. Земля холодила босые ноги, и было страшно, что на дворе так темно, но еще страшнее, что меня могут увидеть. Я прошел заброшенное место вдоль забора, обогнул дом. Сонная толстая Преста вышла из будки и лениво лизнула мне руку.

Вениамин Каверин — Освещенные окна » MYBRARY: Электронная библиотека деловой и учебной литературы. Читаем онлайн.

Каверин Вениамин

Освещенные окна

Вениамин Каверин

Освещенные окна

«Буря не утихала; я увидел огонек и велел ехать туда».

Пушкин

«Надо потратить много времени, чтобы стать, наконец, молодым».

Пикассо

ГОРОД ДЕТСТВА

1

Мысль о том, что я должен рассказать историю своей жизни, пришла мне в голову в 1957 году, когда, вернувшись из автомобильной поездки по Западной Украине, я заболел страшной болезнью, заставившей меня остаться в одиночестве, хотя я был окружен заботами родных и друзей. Я впервые понял тогда, что, хотя в моей жизни не произошло ничего необыкновенного, она отмечена неповторимостью, характерной почти для каждого из моих сверстников, и разница между ними и мной состоит только в том, что я стал писателем, и за долгие годы работы научился, в известной мере, изображать эту неповторимость.

По-видимому, болезнь была следствием легкого гриппа, который в Ужгороде я перенес на ногах. Она началась с припадков неудержимой вспыльчивости, с которыми я даже не пытался бороться, как будто заранее зная, что мне не удастся их преодолеть. К чувству беспричинной досады присоединилась сильная головная боль. Звуки обыкновенной жизни, которые я прежде почти не замечал: хлопанье дверей, шаги над головой, железное гудение лифта,— теперь охлестывали меня с головы до ног. Мне казалось, что даже солнечный свет с пронзительным свистом врывается в комнату сквозь открытые окна.

Это было болезненное обострение слуха, характерное для воспаления паутинной оболочки мозга. Неутешительный диагноз был поставлен не сразу, но, когда это произошло, врач запретил мне разговаривать, писать, читать, слушать радио, смотреть телевизор. Болезнь могла пройти в течение трех недель. У меня она отняла почти три года.

Надо было уезжать из Москвы, и на откинутом сиденье «Победы» меня повезли в Переделкино, в финский домик, который я купил в конце сороковых годов. Нас обгоняли грузовые машины, и, распростертый на неудобном ложе, я снизу видел умывальники, арматуру, кровати, посверкивающее белое железо, в котором прыгали и прятались блики. Опустившая голову больная лошадь странно выглядела в кузове грузовика. Что-то растерянное было в перевернутых, перепутанных стульях. Все, что я видел, казалось мне таким же беспомощным и опрокинутым навзничь, как я.

Но вот Москва осталась позади. На Минском шоссе нас стали обгонять автобусы — школьников везли в пионерский лагерь. Они смотрели на меня, и с болезненной застенчивостью я встречал их серьезные взгляды.

Доехали, и по лицам родных я понял, что очень изменился за последние дни. Но другое сразу же стало мучить меня. Пес радостно залаял, встречая хозяина, и я чуть не упал от толкнувшей тупой боли в ушах.

2

Со мной разговаривали, еле шевеля губами. Голоса в саду доносились отчетливо, резко, и мне казалось, что родные невнимательны и равнодушны ко мне.

Недели три я лежал один. Потом стали заглядывать друзья, и одним из первых пришел Корней Иванович Чуковский. .

— Дорогой мой, да вы даже не догадываетесь, как вам повезло,—сказал он.—Лежать целый день под зонтиком, в халате. Вдруг вырваться из всей этой суеты, литературной и прочей. Никуда не торопиться! Оглядеться, очнуться! Да вам только позавидовать можно.

Халаты я ненавидел и никогда не носил. На зонтик, напоминавший о том, что солнце запрещено мне надолго, смотрел я с отвращением. Вряд ли кому-нибудь пришло бы на ум завидовать больному, который со стоном хватался за голову после десятиминутного разговора. И все-таки Корней Иванович был прав. Все, что еще недавно занимало меня, отступило в сторону, потеряло значение. Я остался наедине с собой, я остановился с разбега. Задумался — и началось то, что до сих пор происходило только в часы бессонницы: всматривание в себя, воспоминания.

«Да, в жизни есть пристрастие к возвращающемуся ритму, к повторению мотива; кто не знает, как старчество близко к детству? — писал Герцен.-Вглядитесь, и вы увидите, что по обе стороны полного разгара жизни, с ее венками из цветов и терний, с ее колыбелями и гробами, часто повторяются эпохи, сходные в главных чертах. Чего юность еще не имела, то уже утрачено, о чем юность мечтала без личных видов, выходит светлее, спокойнее и также без личных видов из-за туч и зарева».

Так ко мне вернулось детство, которое судит и приговаривает «без личных видов», беспристрастно и строго.

3

Няня Наталья берет меня с собой в баню, и, оглушенный гулким стуком шаек, плеском шлепающейся воды, наплывающими и тающими облаками пара, я делаю открытие: у женщин есть ноги! Последнее младенческое впечатление покидает меня: до тех пор мне казалось, что у женщин ноги начинаются там, где кончается юбка.

…Мы живем на Завеличье, в казенной квартире. Раннее летнее утро. Я слышу отрывистые команды фельдфебеля Лаптева, солдаты маршируют по розовому, косо освещенному солнцем чистому плацу. Мне четыре года. Я лежу в широкой постели между отцом и матерью и, полупроснувшись, чувствую, как широкая твердая рука отца тянется к матери через меня. Почему я начинаю бороться с этой рукой? Кажется, мать стыдит отца, а он смеется, и мне почему-то становится страшно, когда я вижу его белые, светящиеся из-под усов, красивые зубы.

Мне еще не было шести лет, когда я понял, что такое бессонница. Я забыл уснуть, как Саша, мой брат, идя в гимназию, забывал дома завтрак. Я задумался, и минута, когда я засыпал, прошла. Теперь нужно было ждать, когда снова придет эта минута,— следующей ночи.

Это было грустное и странное чувство — все спали, весь дом, весь город, и только я один лежал в темноте с открытыми глазами. Потом это стало повторяться: задумываясь, я забывал уснуть и уже заранее ждал и боялся, что в эту ночь снова забуду. Я лежал и думал. Беспокойство, о котором я прежде не имел никакого понятия, овладевало мною: все ли дома? Отец ложится не поздно, но мать иногда возвращалась с концертов после полуночи, я представлял себе, как она идет по Кохановскому бульвару, где в прошлом году зарезали женщину, и мне становилось страшно. Я спал в маленькой комнате, переделанной из чулана, и мне было слышно все, что происходило в доме. Помню, как однажды я стал беспокоиться: дома ли Преста? — у нас собак всегда называли музыкальными именами: Легата, Стакката… Черный ход запирался на тяжелый засов, который я не мог отодвинуть, и пришлось лезть во двор через кухонное окно. Земля холодила босые ноги, и было страшно, что на дворе так темно, но еще страшнее, что меня могут увидеть. Я прошел заброшенное место вдоль забора, обогнул дом. Сонная толстая Преста вышла из будки и лениво лизнула мне руку.

Все тише становилось в доме. Вот легла мать, Саша в соседней комнате с кривым полом сунул под подушку «Пещеру Лейхтвейса» и мгновенно заснул. Вот и отец прошуршал прочитанной газетой, погасил свет, захрапел. Теперь спал весь дом, и только я лежал и думал.

…Лавочник, немец, красный, с седой бородой, говорит тоненьким голосом. Мы с мамой заходим к нему, покупаем масло — восемнадцать копеек фунт. Неужели правду Сашка сказал, что у него серебряная трубочка вместо горла?

…В лавке Гущина пол посыпан опилками. Арбузы — горками. В ящиках -апельсины. Он — почтенный, в белом переднике, разговаривает не торопясь, все время улыбается. А нянька сказала, что он собственную дочь согнал со света. Куда согнал? Она говорит: «сжил»…

…Старик Розенштейн ходит в генеральской шинели. Отец сказал — из кантонистов. Отставной генерал, в семье каждый год кто-нибудь кончает самоубийством: сперва — студент, а этой весной — епархиалка Вера. Я один раз ее видел — румяная, с косой. Выбросилась из окна. Интересно, сколько у Розенштейна детей? Кажется, много. Все равно жалко.

…Мама каждое лето подумывает снять дачу в Черняковицах, там дешевле, никто не снимает, потому что рядом дом сумасшедших. Почему отец как-то жалко захохотал, когда поручик Рейсар с серьгой в ухе спросил: «Правда ли, что вы собираетесь снять Ноев ковчег?» Отец — бравый, с усами, на груди медали, и все смотрят на него, когда, махая палочкой, он идет сразу за командиром полка впереди своего оркестра.

Почему «делают визиты»? Офицер с женой приходят, сидят десять минут и уезжают. Мама провожает их. Гордо откинув голову, она хлопает в ладоши: «Эй, люди!» Но в доме нет никаких людей, кроме денщика и няньки.

Почему «сходят с ума»? Значит, на нем стоят или сидят, если потом с него сходят?

…Губернатор в треуголке и в белых штанах проехал на парад.

…Город проходил передо мной: сумерки, освещенные окна магазинов, вечернее небо по ту сторону реки, где поля. Сергиевская, Плоская, сбегающая к набережной. Крепостной вал, соборный сад. Все знакомое-перезнакомое. Чайный магазин Перлова с драконами, игрушечный магазин «Эврика». Сейчас все спят. Брошены с размаху, не заперты железные ставни. И губернатор спит, сняв белые штаны и положив на стул треуголку. И в других городах все спят —мальчики, и губернаторы, и кучера — нянькины мужья, и няньки. Во всем мире не сплю только я, подпирая голову рукой и глядя в темноту, из которой что-то выступает, шевелясь и меняясь. Я похудел, побледнел, перестал расти — и было решено поить меня вином Сан-Рафаэль «Друг желудка», для укрепления здоровья. Приходила мать — полная, в пенсне — и, запахивая халат, давала мне рюмочку вина с печеньем. Я выпивал вино, съедал печенье, и сперва это было интересно, потому что я не просто не спал, а ждал, когда придет мама. А потом стало все равно.

Каверин Вениамин — Освещенные окна. Слушать онлайн

Вениамин Каверин

«Освещенные окна»

«Буря не утихала; я увидел огонек и велел ехать туда».
Пушкин
«Надо потратить много времени, чтобы стать, наконец, молодым».
Пикассо

ГОРОД ДЕТСТВА
1
Мысль о том, что я должен рассказать историю своей жизни, пришла мне в голову в 1957 году, когда, вернувшись из автомобильной поездки по Западной Украине, я заболел страшной болезнью, заставившей меня остаться в одиночестве, хотя я был окружен заботами родных и друзей. Я впервые понял тогда, что, хотя в моей жизни не произошло ничего необыкновенного, она отмечена неповторимостью, характерной почти для каждого из моих сверстников, и разница между ними и мной состоит только в том, что я стал писателем, и за долгие годы работы научился, в известной мере, изображать эту неповторимость………………

главы из книги читает автор

Вениамин Александрович Каверин (настоящая фамилия — Зильбер, 1902—1989) — русский советский писатель.
Лауреат Сталинской премии второй степени (1946). Широкую известность получил приключенческий роман «Два капитана».
В 1934 – 1936 годах был создан первый роман, «Исполнение желаний», в котором проявился литературный стиль писателя. Роман имел успех. Но самым популярным произведением Каверина стал роман «Два капитана», первый том которого был завершен в 1938 году.
Отечественная война остановила работу над вторым томом. Во время войны Каверин писал фронтовые корреспонденции, военные очерки, рассказы. По его просьбе был направлен на Северный флот. Именно там, повседневно общаясь с летчиками и подводниками, понял, в каком направлении пойдет работа над вторым томом «Двух капитанов». В 1944 году второй том романа был опубликован.

Кто-то очень верно подметил: «Каверин — из тех людей, кого литература сделала счастливым: он всегда увлеченно писал, всегда с удовольствием читал других». Может быть, именно эта сосредоточенная погруженность в книги, архивы, рукописи позволила ему в самые жестокие годы «оградить свое сердце от зла» и остаться верным друзьям и себе самому. И потому в собственных его сочинениях, в которых добро всегда — четко и ясно — отделено от зла, мы обнаруживаем «мир несколько книжный, но чистый и благородный» (Е.Л.Шварц).

ОСВЕЩЕННЫЕ ОКНА

ОСВЕЩЕННЫЕ ОКНА Ах, как она радовалась! Ольга Петровна, совсем недавно ушедшая на заслуженный отдых , каждый день просматривала объявления о продаже домиков с участком. Домики, конечно,

Ах, как она радовалась! Ольга Петровна, совсем недавно ушедшая на заслуженный отдых , каждый день просматривала объявления о продаже домиков с участком. Домики, конечно, продавались, но она искала не самый дорогой. Кредит брать не хотелось, а накопленная за последние три года сумма до миллионов далеко не дотягивала. Предложила соседям по коммуналке, где она проживала, свою комнату, а они с удовольствием купили. Деньги, конечно, тоже небольшие, но лучше так, чем совсем ничего. Домик вскоре нашла, какой и хотела — маленький, но зато с печкой. И даже банька есть. Участок крайний, у самого леса и еловые лапы в снежной шубе свешиваются по-хозяйски через забор. Заселилась сразу же, в начале декабря. Не испугало, что участок занесен снегом выше колена, что дачный посёлок уже значительно опустел. Главное — дорога есть, есть своя машина, а с наступлением ранних зимних сумерек в нескольких домах всё-таки загорается свет. Эти освещенные окна, расчищенные от снега дорожки, дым из трубы, лай собак радовали Ольгу — рядом люди. А вот соседний участок пустовал.
— Наверное хозяева весной приедут, — думала Ольга, разглядывая ухоженное, выкрашенное голубой краской строение.
Когда дом от печного тепла достаточно прогрелся, Ольга принялась наводить порядок и уют. Купила красивые обои и за три дня преобразила кухню и две комнатки. Не спеша, с удовольствием подбирала тюль и шторы на окна, скатерть на столик, дорожки на пол. Расставляла на полках прозрачные баночки с крупой, с сахаром, с фасолью. Заполнила большую вазу из зелёного стекла фруктами. Любимые книги заняли небольшой книжный шкаф. Выбрала в магазине яркий чайный сервиз и такие же тарелки, уютный торшер и бра. А ещё купила много разных по размеру ярких махровых полотенец.
Каждое утро Ольга Петровна просыпалась и говорила себе:
— Как же я счастлива в своём маленьком доме. В коммуналке у неё были неплохие соседи, но общая ванна, туалет, кухня — не дают уюта, приходилось подстраиваться под чужой ритм жизни.
А здесь, в полюбившемся с первого взгляда домишке, она впервые почувствовала себя полностью спокойной и счастливой. И даже рано проснувшись, не хотелось поваляться в постели, потому что не терпелось на своей уютной кухонке сварить в медной узорчатой турке любимый напиток — кофе с корицей, добавить к нему в красивую чашку сливки и пить его, смакуя и не спешa маленькими глоточками, глядя в окно на заснеженный двор. Потом, тепло одевшись, выходила чистить дорожки и любовалась шустрыми белками, которые с удовольствием разбирали угощение из кормушки, подвешанной на еловую лапу: орехи, семечки, сухофрукты. С улыбкой наблюдая за рыжими зверьками, Ольга снова ловила себя на мысли: как же здорово жить в своём доме, иметь свой участок, где только ты хозяйка.
Ближе к концу декабря ударили морозы. Невидимый художник разрисовал окна, раскидал по сугробам искрящиеся алмазы, каждую веточку одел в шубку из инея. Снег хрустел под ногами, словно крахмал, из которого в детстве мама варила клюквенный кисель. Вот в такой морозный день на участке Ольги появился кот. Он скромно сидел около калитки, будто ждал приглашения. Весь в инее, замерзший, худой.
— Привет, малыш! Проходи, не стесняйся, здесь тебя никто не обидит, — позвала Ольга Петровна гостя. Он послушно потопал за хозяйкой в дом. Не отказался ни от куриного супа, ни от вермишели. Заглянул Ольге в глаза так, будто спросил: — А остаться можно Она погладила его со словами: — Если ты ничей, то оставайся. Будешь Митрофан. И мне веселее. Митрофан проспал до вечера около тёплой печки, поужинал и запросился на улицу. Ольга выпустила кота и занялась делами. Периодически выглядывала во двор — кота не было. Мороз крепчал.
— Может у кота есть хозяева Просто в гости заходил — говорила она себе. Когда в последний раз решила проверить, не вернулся ли Митрофан, глазам не поверила! На крыльце, кроме Митрофана сидели ещё четыре котенка! Разномастные, тощие, облезлые, заиндевевшие.
— Ну, заходите, гости дорогие, — пригласила Ольга. — Что с вами делать Митрофан, я надеюсь ты всех собрал
Было понятно, что это брошенные и никому не нужные котята. Такие всегда есть на дачах, оставленные, кинутые на самовыживание. Скорей всего малышня прибилась к взрослому коту, а он помогал им выжить: птичек и мышей ловил. Но усиливающийся мороз вынудил несчастных идти к людям. Ольга Петровна вылила оставшийся суп в миску и все четверо принялись за еду. Митрофан устало прикрыв глаза сидел рядом. Ольга принесла к печке коробку и решительным голосом объяснила:
— Так, ребята, сегодня ночуете здесь, а завтра топим баню, моемся, обрабатывается и тогда посмотрим. Может даже на диване разрешу спать. Митрофан не заставил себя долго уговаривать, затащил самого мелкого котёнка в коробку, остальные забрались самостоятельно.
… Котята спали. В печке догорали последние угли, отдавая жаркое тепло гостеприимному дому. Ольга Петровна сидела у стола и плакала: это же дети, им по 6 — 8 месяцев. Позвоночник и ребра можно без рентгена смотреть, хвостики словно крысиные. Один черный, один рыжий и два серых. И все чумазые, как будто в печке жили.
Рано утром Ольга была уже в городе. Записала все рекомендации ветеринара на листочек: как кормить, чем обработать, дозы. Закупила разной крупы, мяса, ряженку и мисочки разных цветов. Вернувшись домой протопила баню и всех пятерых, одного за другим обработала и намыла. Варила кашу с фаршем, кормила по часам, всё остальное время котята спали, сил набирались. Митрофан тоже спал, наверное снял с себя ответственность за чужие жизни, расслабился. В туалет ходили на улицу гуськом, малышня не отставала от «папочки» ни на шаг.
Ольга Петровна вскоре тоже успокоилась: кушали все хорошо, не болели, а вес со временем наберется. Вон через четыре дня уже Новый год, пора к празднику готовиться, надо ёлочку нарядить, гирлянды развесить. А ещё у неё дед Мороз есть, который песенку про ёлочку поёт. Надо только кнопочку нажать и он тебе обязательно споет.
Ничто в мире не случается просто так, всё зачем-то нужно.
Я та самая соседка из голубого домика. Уже август. Я варю малиновое варенье и смотрю в окно. На соседнем участке Ольга Петровна ходит вокруг яблони, собирает спелые плоды в корзинку. На крылечке лежат пять красавцев-котов. А я смотрю и думаю: может мне остаться зимовать на даче
Автор:

Источник

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о